-- Простите, генерал, -- ответил тот с иронией, -- вы это понимаете как нельзя лучше, и эти господа тоже. Если я в ваших глазах только пленный, то вы имеете право заставить меня замолчать; если же я парламентер, то я пользуюсь известными привилегиями, а потому могу говорить смело, и никто не может запретить мне этого до тех пор, пока я не перейду границы моих полномочий. Вот почему я желал бы знать, в каком я нахожусь положении.
-- Ваше положение, насколько мне известно, не изменилось: вы -- посланец бунтовщиков!
-- Так вы теперь это признаете?
-- Я всегда это признавал.
-- Зачем взяли вы меня под стражу?
-- Вы уклоняетесь от предмета нашего разговора. Я уже говорил вам, по какой причине я не мог выслушать вас сегодня утром; у был вынужден, к моему крайнему сожалению, отложить нашу беседу до более благоприятного времени. Вот и все.
-- Отлично, я допускаю это. Потрудитесь, генерал, прочесть это письмо, -- добавил Джон Дэвис, вынимая из бокового кармана бумагу и передавая ее генералу.
В то время, когда происходил этот разговор, уже наступила ночь, и солдаты принесли факелы и зажгли их.
Генерал распечатал письмо и при свете факелов внимательно прочел его, затем, закончив чтение, он снова сложил бумагу и засунул ее в боковой карман мундира.
Несколько минут все молчали. Наконец генерал заговорил: