-- Сегодня утром, лишь только я уселся за свой стол, разобрал бумаги да начинил перьев, как услышал, что кто-то осторожно постучался в мою дверь. Я встал, отпер ее... Это была женщина, молодая и прекрасная, насколько я мог судить об этом, хотя вся она была закутана в черную мантилью.
-- Так это была не та женщина, которая уже целый месяц приходит к тебе ежедневно? -- прервал его офицер.
-- Та же, но, как вы, без сомнения, заметили, она каждый раз тщательно изменяет свою одежду. Несмотря на эти предосторожности, я достаточно знаком с женскими хитростями, чтобы ошибиться, я узнал ее с первого взгляда ее черных глаз.
-- Хорошо, продолжай.
-- С минуту она сидела молча, со смущенным видом играя своим веером. Я вежливо спросил, чем могу быть ей полезен. "Ах! -- ответила она. -- Мне нужна очень простая вещь, но можно ли вам довериться?" Говоря это, она устремила на меня свои большие черные глаза. Я выпрямился и, положа руку на сердце, ответил серьезным тоном: "В моей душе все тайны умрут, как в душе исповедника". Тогда она вынула из кармана листок бумаги и нерешительно повертела его между пальцами, потом вдруг расхохоталась и сказала: "Какая я смешная, делаю тайну из пустяков! К тому же, вы здесь не более как машина, потому что и сами не поймете, что будете писать". Я поклонился на всякий случай, ожидая опять какой-нибудь дьявольской путаницы, какой она мучила меня ежедневно в продолжение целого месяца.
-- Пожалуйста, без рассуждений, -- перебил его офицер.
-- Она дала мне бумагу, -- продолжал старик, -- и, как было оговорено между мною и вами, я взял лист бумаги и положил его на другой, заранее приготовленный, зачерненный с одной стороны, так что слова, которые я писал на верхнем листе, отпечатывались на нижнем, а бедная малютка даже не подозревала об этом. Письмо было коротким, оно состояло всего из двух-трех строк. Только, -- прибавил старик, крестясь, -- пусть меня казнят, если я понял хоть одно слово из всей этой писанины! Без всякого сомнения, это было написано по-мавритански.
-- Что после?
-- После я сложил бумагу письмом и надписал адрес.
-- Ага! Это в первый раз! -- с оживлением проговорил офицер.