-- Ave Maria purissima! Las once hondado у llueve! [Пречистая дева Мария! Пробило одиннадцать часов, идет дождь! (исп.)]
Это был знак, что пора запирать торговые помещения и гасить огни. Фраза эта была произнесена нараспев с такими жалобными интонациями, что они должны были бы растопить даже каменное сердце, однако на застывших посетителей локанды не произвели ни малейшего впечатления.
Ужас заставил сеньора Сарсуэлу сделать сверхъестественное усилие, и он попытался вступить в переговоры со своими настойчивыми посетителями. Он вышел на середину залы, напустил на себя самый беззаботный вид, подбоченился, поднял голову и начал так:
-- Сеньоры кабальеро! -- Но, несмотря на все его усилия, в голосе его слышались дрожащие ноты. -- Уже одиннадцать часов, постановлением полиции запрещено производить торговлю позднее этого часа, поэтому не угодно ли вам немедленно очистить мое заведение, дабы я его запер.
Этот призыв, на который он возлагал столько надежд, произвел совершенно противоположное действие.
Неизвестные крепко ударили своими стаканами о столы и сразу все вместе закричали:
-- Вина!
Трактирщик даже подпрыгнул, пораженный этим ревом.
-- Однако, -- попытался он снова, -- полицейские постановления, кабальерос, говорят ясно. Уже одиннадцать часов и...
Но ему не пришлось договорить. Рев возобновился еще сильнее, посетители заорали, и в нижней зале пронеслось подобно громовому раскату: