Теперь приглашаем читателя в асиенду дель-Кормильо через два дня после несостоявшегося объяснения дона Торрибио с донной Гермосой.
В восемь часов вечера в гостиной возле жаровни сидели дон Педро и его дочь.
В этой изящно меблированной на французский манер гостиной иностранец неизменно ощутил бы себя оказавшимся где-нибудь в Сен-Жерменском предместье: те же великолепные обои, тот же изысканный вкус по всем, вплоть до рояля Эрара с партитурами опер, исполняемых в Париже, и творений новомодных романистов и поэтов, как бы служили доказательством того, что здесь не чужды интереса к последним достижениям европейской культуры.
Тут все дышало Францией и Парижем. Только серебряная жаровня, заправленная оливковым маслом, была истинно мексиканской. Люстры с розовыми восковыми свечами дополняли изящество этого великолепного приюта.
Донна Гермоса была в обычном платье, придававшим ей особое очарование. Она курила маисовую пахитоску, беседуя с отцом.
-- Да, -- заметила она между прочим, -- в президио поступили прелестные птички.
-- Ну и что же, малышка?
-- Мне кажется, милый папочка сегодня не особенно любезен, -- сказала она тоном избалованного ребенка.
-- Из чего это вы сделали такое заключение, сеньорита? -- улыбнулся дон Педро.
-- Неужели вы решили... -- воскликнула она, подпрыгнув от радости в кресле и хлопая в ладоши. -- Вы решили...