Эти слова были произнесены с чувством такой печали и самоотречения, что дон Эстебан и мать его, тронутые до слез, взяли руки молодого человека и нежно пожали их.
-- Не говорите так, брат! -- воскликнул дон Эстебан. -- Мы лучше знаем донну Гермосу! Это чистейшая и благороднейшая душа на свете. И она любит вас.
-- О! -- взволнованно проговорил дон Фернандо. -- Не произносите этого слова, друг. Донна Гермоса меня любит? Это невозможно!
-- Донна Гермоса женщина, друг мой. Вы спасли ей жизнь, я не знаю наверняка, какого рода чувство она испытывает к вам. Наверное, она сама этого не знает, но я убежден, что она вам глубоко признательна, а у девушки признательность обычно переходит в любовь.
-- Молчи, сын мой, -- вмешалась донна Мануэла. -- Ты не должен так говорить о дочери своего господина.
-- Да, да, конечно, простите меня, матушка, я виноват. Если бы вы слышали, как донна Гермоса говорила о нашем друге и как потребовала от меня обещания отыскать его и привести к ней -- что я и сделаю, клянусь Богом, -- вы не знали бы, что и подумать.
-- Может быть, но я по крайней мере не стала бы подливать масла в огонь, и ради нашего друга, и ради себя, я сохранила бы свое мнение в глубине моего сердца.
-- Не считайте меня глупцом, сеньора, способным безоговорочно принять на веру слова вашего сына. Я слишком хорошо отдаю себе отчет в том, кто я; я слишком хорошо осознаю свое положение, чтобы осмелиться поднять дерзкий взгляд на ту, которую честь предписывает мне почитать за ангела.
-- Вы, дон Фернандо, говорите так, как и подобает мужчине, -- горячо воскликнула донна Мануэла. -- Оставим теперь этот разговор и давайте лучше поищем выход из затруднительного положения, в котором мы оказались.
-- Этот выход, -- нерешительно сказал дон Фернандо, -- кажется, я могу предложить.