Надо было повиниться и попросить у нее прощения. Ведь до сих пор у них не было повода на нее жаловаться.
Лизбет перестала курить, подошла к мегере и ласково сказала:
-- Простите, мистрис Строг!
-- Что простить?
-- Мои... мои шалости.
-- Я их и не заметила.
-- О! Не говорите так! Я думаю, что вы все еще сердитесь на меня.
-- Памяти у меня нет, -- сказала мегера, -- вот и забываю. И свои провинности... и чужие.
-- Тогда поцелуйте меня!
Лизбет была так мила в своем раскаянии, что самый строгий судья простил бы ей даже настоящее преступление.