-- Да, да, но продолжайте, -- сказал дон Мигель, жадностью ловя каждое слово, но внешне оставаясь равнодушным и безучастным.
-- Все, что затем рассказывал молодой человек своей матери, касалось торжеств, празднеств и ликований в провинциях, которые почти все восстали против Росаса.
-- Он не называл никаких имен? Не сказал при этом ничего особенного?
-- Нет ничего, он пробыл у нее не более десяти минут и затем уехал, оставив ей немного денег, прощаясь, он поцеловал ей руку и обещал приехать сегодня, если только его не ушлют с раннего утра. Ах, какой это сын! Я расскажу тебе целую повесть...
-- Сколько ему лет?
-- О, он еще молодой, лет двадцать, двадцать три, не более, блондин, высокий, горбоносый, красивый парень.
-- В двадцать два года человек редко бывает злым, а сын, который так заботится о своей матери, должен быть хорошим человеком, Зачем ему обманывать мать? Нет, наверно, все это правда. Святое провидение, благодарю тебя! -- прошептал про себя дон Мигель, не обратив внимания на последние слова своего учителя.
-- Прекрасно, допустим, все, что вы сказали про генерала Ла Мадрида, сущая правда, но все же я не понимаю, почему вы желаете попасть в тюрьму.
-- Откровенно говоря, мне не верится чтобы ты был сторонником правительства, которое хочет лишь смут и крови.
-- Сеньор, все, что вы пожелаете сказать мне, я сохраню в строжайшей тайне, но я не вижу оснований говорить о моих политических убеждениях.