-- Да, люблю, Эльмина, и гораздо сильнее, чем ты полагаешь. Что же касается веселости, в которой ты упрекаешь меня...
-- Я ни в чем тебя не упрекала, -- с некоторой живостью перебила донья Эльмина, между тем как легкая краска покрыла ее прелестное личико.
-- Веселость, в которой ты упрекаешь меня, лишь напускная; притворяясь веселой, я хотела вызвать на твоих губах мимолетную улыбку. Мне не удалось -- стало быть, я не права. Прости меня, Эльмина: впредь уже мой смех не оскорбит твоего горя.
Последние слова были произнесены Лилией с таким выражением нежного сочувствия и искренней дружбы, что Эльмина вдруг вскочила и кинулась в объятия подруги, заплакав навзрыд.
Воцарилось продолжительное молчание; обе девушки плакали.
-- Ты права, -- вновь заговорила Эльмина, -- я жестоко страдаю, мое сердце надрывается, ты угадала часть моей тайны; так выслушай же меня, ты узнаешь все.
-- Одни ли мы здесь? -- спросила Лилия. -- Подожди. Она поднесла к губам золотой свисток, который носила на шее на золотой цепочке, и свистнула.
Прошло несколько минут, и послышались тяжелые шаги по паркету. Дверь отворилась, и негритянка лет сорока с улыбкой появилась на пороге.
Негритянка эта, должно быть, смолоду была очень хороша собой; ее умное лицо дышало кротостью и добротой, не без примеси твердости.
-- Мама Кири! -- ласково обратилась к ней Лилия. -- Мы с кузиной Эльминой должны переговорить о важном деле, но боимся, как бы нас не подслушали. Будьте добры и покараульте, чтобы никто не подходил сюда.