Два испанца вихрем мчались к Картахене на превосходных лошадях.
Бледный, нахмурив брови, сжав губы, без шляпы, с обнаженной шпагой в руке, дон Хосе то и дело погонял своего коня. -- Осмеян! -- бормотал он. -- Предан, брошен всеми! И одной только жалости презренного флибустьера быть обязанным, что умру смертью солдата!
-- Этот человек вовсе не презренный, вы сами это знаете, мой друг, -- возразил дон Лопес Альдоа, пожав плечами.
Дон Хосе быстро обернулся.
-- И вы, вы также против меня! -- вскричал он с гневом, в котором сквозила невыразимая горечь.
-- Я не против вас, дон Хосе. Вы же сами видите, я возле вас и готов принять смерть. Отчаяние ослепляет вас.
-- Правда! Я с ума схожу! Я не прав! -- горестно воскликнул губернатор. -- Простите меня, друг мой, но вы не знаете, вы не можете знать, как я страдаю.
-- А сам я разве не страдаю, дон Хосе? Разве моя честь воина не запятнана так же, как ваша? Разве я не отец, как и вы? И Богу известно, дорога ли мне моя дочь, моя бедная добрая девочка! Клянусь же вам честью, друг мой, я убежден, что донья Лилия подвергается не большей опасности под охраной этого человека, чем если бы была со мной.
-- Уж не воображаете ли вы, что я не знаю этого так же хорошо, как и вы? -- нетерпеливо произнес дон Хосе Ривас.
Дон Лопес поднял на него изумленный взгляд.