-- Итак, донья Эльмина...
-- Дочь приютившего меня хозяина; вот как это произошло.
Спустя несколько дней после моего водворения в дом Гишара -- моего хозяина, который был очень беден, звали Гишар -- он нанялся матросом на корабль знаменитого Монбара Губителя и отправился в экспедицию, поручив жену и дочь моим заботам. Оставшись хозяином в доме, я поддался искушению -- злой дух вселил в меня ужасную мысль. В первую же ночь по отъезде Гишара около полуночи я крадучись вошел в комнату хозяйки. Она спала; я приблизился к колыбели ребенка. При шуме моих шагов мать проснулась. И зачем ей только понадобилось просыпаться?! Я не .хотел ей зла... Увидав меня, она, вероятно по предчувствию, которое никогда не обманывает сердце матери, заподозрила мое намерение и с криком бросилась на меня, призывая на помощь. Я убил ее, потом хладнокровно закутал девочку в свой плащ и бежал. Через четыре дня я достиг Сан-Хуан-де-Гоаве. Я вернулся вовремя, -- продолжал дон Хосе с резким смехом, в котором не слышалось ничего человеческого, -- наследники уже делили мое состояние. Своим неожиданным появлением я спутал им все карты: моя жена умерла, но дочь осталась в живых. Итак, я сохранил богатство. Спустя месяц я уже продал все свое недвижимое имущество и был на пути в Мексику.
-- О, это ужасно! -- вскричал дон Лопес Альдоа, в ужасе всплеснув руками.
Дон Хосе продолжал, не обратив внимания на этот возглас, которого, может быть, не расслышал.
-- И что же, друг мой! Несмотря на все, что я сделал для нее, -- произнес он с невыразимой горечью и негодованием, -- девочка никогда не любила меня. Слепое, безотчетное чувство удаляло ее от меня, оно будто говорило ей, что мы не одной крови. Она почти невольно стремится душой к этим презренным грабителям.
-- А что же сталось с ее отцом? -- спросил дон Лопес Альдоа, против воли увлеченный страшным рассказом.
-- Никогда о нем не слыхал. Впрочем, вы должны понимать, что я и не добивался известий о нем. Какое мне было дело до этого человека, вероятно убитого во время какой-нибудь экспедиции?.. Вот тайна, которую я решился открыть вам перед смертью.
-- Бедное дитя! -- грустно произнес полковник вполголоса.
Дон Хосе Ривас презрительно рассмеялся.