Дон Альбино подал ему свой стакан не отвечая; они чокнулись и духом опорожнили свои стаканы до последней капли.
-- А потом? -- спросил дон Альбино, заметивши, что его хозяин хранил молчание.
-- Это верно, я не окончил, -- сказал он, -- выслушайте же. -- голос его был сух; отрывочные звуки свидетельствовали о душевном страдании, а между тем лицо его было спокойно.
-- Прошло три года, -- сказал он, -- во время которых я объехал почти вокруг света, плавая то с англичанами, то с французами, а чаще всего с североамериканцами.
В продолжение этих трех лет я не получал никакого известия ни о моем отце, ни о Рафаеле. Кто сообщил бы мне об них?
Во время моих бродяжнических курсов, увлекаясь примером наших товарищей, а также и желанием забыть мою любовь, я износил мое сердце во всех портах, в которых побывал мой корабль, растрачивая свою жизнь без цели и без удовольствия в оргиях, которым я предавался с лихорадочной жаждой, но которых, однако же, я стыдился впоследствии. Однажды судно, на котором я находился, бросило якорь в Сан-Бляс.
Я уже сказал вам, что со времени моего отъезда прошло три года. Любовь в особенности поддерживается надеждой; я не имел ее, я полагал, что она умерла. Я в первый раз находился в мексиканском порту. Со времени моего побега я всегда принимал все предосторожности, чтобы не возвращаться на родину; в этот раз мои предосторожности случайно были рассеяны: авария, которую потерпел корабль во время быстрых маневров в бурю, принудила его поскорее найти приют, где бы он мог оконопатиться.
Я не знаю, какие идеи закружились в моей голове при виде мексиканских берегов; род опьянения или скорее сумасшествия овладел мною, и у меня было только одно желание: увидеть моего отца, которого я так подло бросил и которого, быть может, мой отъезд довел до отчаяния. О своей любви я совершенно забыл.
Повторяю вам, что она, действительно, умерла.
Дон Маркос сделал новую паузу, его лицо слегка побледнело, брови его нахмурились, вероятно, при пробудившихся воспоминаниях; он налил себе стакан рефино и духом опорожнил его.