Бедняга не шелохнулся, не обнаруживая никаких признаков жизни.
Однако конечности его были слегка влажными, и это давало надежду.
Перевязав рану, молодой человек приподнял раненого и прислонил к дереву, затем принялся растирать ему грудь, виски и руки ромом с водой, то и дело с беспокойством поглядывая на его бледное, искаженное страданием лицо.
Все усилия Доминика, казалось, были напрасны. Но он их удвоил и не хотел сдаваться.
Картина была поистине впечатляющая. На пустынной дороге в лунную ночь возле креста, символа искупления, двое. Один, почти бездыханный, лежит на земле, второй, движимый святым чувством братской любви, пытается вернуть его к жизни.
Вдруг Доминика осенило, он стукнул себя по лбу, прошептав: -- Ну и дурак же я! -- порылся в сумках, казавшихся неистощимыми, столько всего в них было, и вытащил плотно закупоренную бутылку.
Разжав лезвием ножа зубы раненого, Доминик влил ему в рот немного жидкости, с беспокойством следя за его лицом.
Через две-три минуты по телу раненого пробежала судорога, веки зашевелились.
-- А! -- радостно воскликнул Доминик. -- На этот раз, кажется, все в порядке.
Положив бутылку рядом с собой, он еще усерднее принялся растирать раненого.