Рассказы о неслыханных жестокостях, совершенных флибустьерами, леденили душу. Завладев всеми приморскими городами на протяжении тридцати миль, они сожгли их до основания, пытками добивались от жителей сведений о том, где находятся их богатства, и без милосердия вешали всех испанских солдат, захваченных с оружием в руках.
Несчастные же торговцы и обыватели, которые чудом спаслись от общего избиения, женщины, дети, старики -- все были согнаны, словно стадо животных, и разделены между победителями; женщины и девушки подверглись насилиям в тысячу раз ужаснее самой страшной смерти.
Ничто не спаслось от ожесточенного исступления торжествующих врагов.
Когда же все это рассказывалось при отдаленном гудении пушек, громивших Чагрес, и при багровом зареве на горизонте от широко раскинувшегося пожара, каждый крестился, бледнея, и дрожал от страха.
Дон Хесус совсем растерялся. От трусости он совсем потерял голову и бегал взад и вперед без цели, без определенного намерения, складывая в кучи свои богатства, завязывая в тюки брильянты, золото и драгоценности, словом, имея в виду одно: при первой тревоге навьючить все это на мулов и бежать. Но куда бежать? Вопрос этот был затруднительный. С одной стороны, если справедлив был распространившийся слух, что флибустьеры намерены идти в Панаму, асиенда, которая находилась на полдороге к этому городу, неминуемо подвергнется разграблению. Не дожидаться же было их там!
Да и Панама представляла собой не самое надежное убежище для укрытия; флибустьеры наверняка завладеют ею, как остальными городами, которые взяли приступом.
Достойный асиендадо, по натуре своей далеко не герой, жестоко трусил и совсем терялся при неожиданной катастрофе, к которой так внезапно и совершенно против собственной воли оказывался причастным.
Внезапно его осенила счастливая мысль, и он поспешно направился в комнаты дочери.
Донья Флора и ее подруга донья Линда, сильно напуганные страшными вестями, которые то и дело доходили до них, заперлись в молельной, где беседовали с преподобным отцом Санчесом. Почтенный пастырь напрасно силился внушить им бодрость, говоря в утешение, хотя сам и сомневался в весомости своих доводов, что пока еще нет основания отчаиваться, что в числе флибустьеров должны быть и люди честные и справедливые, не похожие на описываемых извергов, что эти-то люди наверняка окажутся сострадательными к ним, что дорога, наконец, свободна, ничто не мешает искать спасения в бегстве и укрыться в Панаме. Много еще подобных же утешительных доводов приводил он девушкам, но те слушали его с грустью на лице, недоверчиво покачивая головой.
Вдруг дверь отворилась и вошел асиендадо.