-- Стало быть, я могу удалиться спокойно. Брат мой будет надзирать за племенем.
-- Приказания моего отца будут исполнены. Сколько бы ни длилось его отсутствие, у него не будет причин упрекнуть своего сына.
-- О! Сын мой снял этими словами тяжесть, лежавшую у меня на сердце и наполнявшую его беспокойством. Благодарю. Да бодрствует над ним властелин жизни! Я ухожу.
-- О! Отец мой воин мудрый. Ваконда защитит его во время предпринимаемой им экспедиции, он добьется успеха.
Оба в последний раз поклонились друг другу. Колдун снова занял место у огня, и Тигровая Кошка вышел из хижины.
Если бы старый начальник уловил ненависть, мелькнувшую при расставании на физиономии колдуна, вероятно, он не покинул бы селения. В ту минуту, когда Тигровая Кошка с легкостью, удивительной для его лет, садился на лошадь, солнце опускалось за высокие горы и ночь окутывала землю темным покрывалом. Старик, не обращая внимания на тьму, скакал во весь опор.
Колдун же настороженно и нетерпеливо вслушивался в постепенно затихавший топот лошади начальника. Когда топот окончательно стих, торжествующая улыбка заиграла на его бледных и тонких губах, и он радостно прошептал одно только слово: "Наконец!", в котором без сомнения нашли выражение все мысли, чувства, обуревавшие его сердце. Потом он встал, вышел из хижины, сел в нескольких шагах от нее, скрестил руки на груди и запел тихим голосом печальную, монотонную апачскую песню.
По мере того как колдун пел, голос его становился все громче и самоувереннее. Вскоре из многих хижин вышли воины, закутанные в бизоньи шкуры, и, осторожно ступая, направились к хижине начальника и вошли в нее.
Допев песню до конца, колдун встал и, убедившись, что все откликнувшиеся на его сигнал в сборе, тоже вошел в хижину.
Собравшиеся в хижине человек двадцать стояли молча и неподвижно у огня, пламя которого отбрасывало зловещие блики на их мрачные и задумчивые лица. Колдун вышел на середину хижины и, возвысив голос, сказал: