Хотя дон Торрибио изнемогал от усталости и измучился от непрерывных волнений в своих поисках, окончившихся столь блестящим успехом, сон его был лихорадочный, так что когда он проснулся около восьми часов утра, то почувствовал себя еще более разбитым, чем накануне.
Первым делом он зашел в соседнюю комнату; она была пуста. Лукас Мендес встал на два часа раньше своего хозяина, но уходя, оставил на столе лист бумаги, на которой написал крупными буквами:
"Не выходите ни за что до моего возвращения".
-- Хорошо, -- сказал молодой человек, прочтя бумагу и отбросив ее на стол, -- буду ждать!
Он оглядел комнату и, заметив на полках книги, взял одну из них, раскрыл ее и закурил папиросу.
Это был том Корнеля, конечно, на французском языке; но дон Торрибио владел им, как парижанин; к тому же, Корнель был одним из любимых его поэтов.
Отыскав Сида, он углубился в чтение стихов, хорошо известных ему, но тем не менее не утерявших для него своей прелести, и не заметил, как прошел целый час; дверь раскрылась и вошел Лукас Мендес.
Старик был мрачен; он казался грустным и чем-то расстроенным; но когда его взгляд упал на молодого человека, он улыбнулся и, почтительно поклонившись ему, сказал:
-- Вот и я, к вашим услугам, ваша милость.
-- Наконец-то, -- ответил дон Торрибио, закрывая книгу, -- ая уже стал отчаиваться увидеть вас.