-- Принес ли ты, по крайней мере, какие-нибудь вести?
-- Сейчас сами изволите судить, господин барон, -- ответил тот с лукавою улыбкой.
-- Правда, однако расположись-ка поудобнее, сядь тут, возле меня; вот стакан и пиво, табак и трубки, пей, кури, не стесняйся.
Крестьянин или мнимый крестьянин буквально повиновался приглашению.
-- Ну, теперь, -- продолжал барон, -- выгружай свою кипу новостей. Что ты узнал?
-- Порядочно всего; спрашивайте.
-- Сперва про Страсбург.
-- Он в положении отчаянном и терпит недостаток во всем, но жители не унывают и защищаются как львы.
-- Знаю, взять его дело не многих дней, быть может, часов, вот и все.
-- Мне удалось ночью пробраться в город, выдав себя за альтенгеймского вольного стрелка, из предосторожности я запасся пакетом с депешами, взятыми у французского офицера, который был захвачен несколько дней назад, когда пытался пройти сквозь наши линии. Приняли меня эти бедняки страсбурщы с распростертыми объятиями. Вот-то ненавидят нас! Не хвастаясь можно сказать, что они сильно точат на нас зубы. Разумеется, меня принимали за француза и наперерыв друг перед другом осыпали ласками, они не знали, чем угостить меня, и буквально отнимали у себя хлеб, чтобы мне отдавать, а Богу одному известно, какая редкость в Страсбурге хлеб. Города просто не узнаешь, везде развалины, жители кое-как расположились на площадях, в водосточных трубах, в подвалах, словом, -- везде, где только можно укрыться от бомб, и богатые и бедные умирают с голоду, едят собак, кошек, крыс, -- словом, все. Страшно глядеть на этих людей, это одна кожа да кости, словно движущиеся мертвецы, и на ногах-то они держатся одним чудом, однако не унывают; женщины, дети и старцы, все борются весело и бодро.