После этого удара незнакомец в свою очередь отскочил назад, чтоб не подвергнуться отбою, но ему нечего было опасаться.
Несколько мгновений барон оставался недвижим на своем месте, дико закатывая глаза, потом выронил шпагу, зашатался как пьяный и, машинально приложив обе руки к жгучей ране, свалился как сноп, бормоча сиплым голосом:
-- Ihr verfluchte Hunde (проклятые собаки)! Я убит! -- Кровавая пена выступила на его губах; он испустил рев загнанного зверя, тщетно пытался сказать что-то и закрыл глаза; тогда судорожно искаженные от страдания черты его окаменели, бледность цвета слоновой кости покрыла лицо его, он внезапно содрогнулся всем телом, точно в последней предсмертной судороге, и вдруг стал неподвижен и безжизнен как мертвый.
"Умер ли он?" -- так подумал незнакомец, когда наклонился над ним и положил ему руку на сердце. Однако он мгновенно поднялся опять, покачал головой и пробормотал:
-- Бедняга! При жизни он был страшный негодяй... Да простит ему Бог!..
-- Как бы ни было, -- заговорил тогда трактирщик, -- если молодец этот умер, что правдоподобно, ему не на что жаловаться; он был убит по всем правилам.
-- По-видимому, -- заметил незнакомец, ткнув ногою труп шпиона Бидермана, -- и вы, любезнейший, маху не даете.
-- Делаешь что можешь, сударь, не позволять же было этому мерзавцу убить вас!
-- Разумеется, и я искренно признателен. Я обязан вам жизнью и не забуду этого, а покамест, не дадите ли вы мне пожать вам руку.
-- Очень охотно, сударь, касательно же возмездия за оказанную вам услугу, то это лишнее, я действовал столько же для себя, как и для вас.