-- Довольно пошутили, -- сказал тогда дядя Звон, вылив себе на ладонь последнюю каплю водки, оставшуюся на дне его стакана, и растерев ее руками.
Эта замашка, признак особенной озабоченности в достойном кабатчике, не укрылась от внимания контрабандиста, с давних пор знакомого со всеми причудами дяди Звона.
-- Так вы хотите знать, -- продолжал он, -- почему у меня отперто так рано поутру, хотя нет посетителей?
-- Разумеется, хотел бы, если только это вам не противно. Я был бы в отчаянии втираться насильно, так сказать, в ваши дела. В настоящее время у каждого достаточно своих, не то чтобы еще соваться в чужие.
-- Умно сказано, мой почтеннейший, но будьте покойны, ваш вопрос меня не смущает нисколько. Давно уже я отворяю мой кабак не ранее половины девятого или девяти, если же сегодня и сделал исключение, то единственно для вас.
-- Для меня? Я не понимаю.
-- А дело-то ясно: я вас ждал.
-- Вы ждали меня сегодня утром, дядя Звон? -- вскричал Оборотень. -- Этого быть не может!
-- Почему же?
-- Да полчаса назад я сам во сне не видал, что буду у вас.