-- Вот увидите. Итак, я мигом сготовил завтрак, подал его, велел моему горбуну прислуживать в приемной посетителям, какие могли явиться, и немедленно засел в тайник, не известный никому, который я устроил собственно для себя и откуда все могу видеть и слышать, что происходит тут.
-- Позвольте, а горбун-то кто, о котором вы упомянули?
-- Бедный калека, который мне служит уже четвертый год.
-- А! Итак, вы засели в тайник?
-- Едва я стал прислушиваться к тому, что говорили, как порадовался своей счастливой мысли. Сами сейчас увидите, прав ли я был. Не буду передавать вам всего разговора, который длился битых два часа, это взяло бы много времени, а для вас дорога каждая минута, я скажу суть дела в немногих словах. Полковник фон Штанбоу, по-видимому, давно уже вел переговоры со своим собеседником, убеждал его самыми блистательными обещаниями, предлагал ему самые щедрые награды, тот все колебался, пожимал плечами, отвечал односложно и никак не соглашался на предложения полковника, не из чувства чести либо ужаса к измене, на которую его хотели подвинуть, но просто потому, что предложенная сумма казалась ему недостаточно велика в сравнении с важностью того, что от него требовалось.
-- Вот подлая-то скотина! -- вскричал Оборотень, хлопнув по столу кулаком. -- Это не может быть француз!
-- Не француз и есть, но этого никто не подозревает; вы первый, друг любезный, хотя знаете его хорошо.
-- Да скажите же имя-то его!
-- Погодите, узнаете и тогда не поверите, когда я вам скажу.
-- Поверю, поверю, дядя Звон, потому что считаю вас человеком, каким быть следует, вы не способны низко оклеветать невинного.