-- Почему так? Разве не представил я вам достаточно доказательств его обмана?
-- Правда, только не принесли мне ни одного, друг Оборотень, -- возразил он, покачав головой. -- Один шаг мы сделали по пути, на который ступили, так как имеем теперь достаточно нравственных доказательств, чтоб оправдывать наши подозрения и внушать нам сознание собственной правоты.
-- А дальше что, командир?
-- Да то, -- продолжал Мишель, -- что у нас нет никакой вещественной улики, как, например, если б в наших руках был портрет, открывший нам обман; только тогда мы могли бы рассчитывать на верный успех, а иначе как утверждать этому человеку, что он лжет, что он не то лицо, за кого выдает себя, когда он, с бумагами в руках, станет доказывать нам, что мы в заблуждении. Что возразим мы ему? Ничего, потому что разоблачить его будет для нас невозможно. Всякий суд решил бы против нас и был бы прав. Понимаете ли вы, что я хочу сказать?
-- Да, да, командир, понимаю, что я олух, что поступил как осел, мне следовало принести портрет.
-- Разве вы могли?
-- Быть может, но ничего еще не ушло! -- вскричал он с решимостью. -- Что мне следовало сделать, то я исполню теперь, вот и все. Я могу вернуться сегодня вечером.
-- Ни под каким видом я на это не согласен. Да и к чему? Доказательства, которого добились вы, весьма достаточно для убеждения и моего и вашего. Чего нам больше? Мы пристально будем следить за этим человеком, и при малейшем признаке измены я справлюсь с ним. Главное, никому ничего не говорить. Кто бы ни был этот человек, он обладает редким искусством. Неосторожного слова, одного движения достаточно, чтоб внушить ему подозрения, и тогда он выскользнет у нас из рук как змея. Ограничимся тем, чтобы внимательно следить за всеми его действиями. Вы ведь хорошо поняли меня оба?
-- Поняли, командир, -- ответили они в один голос.
-- Остальное предоставьте мне, а теперь скажите-ка, не слыхали вы чего нового? Взят Париж?