-- Какой-то французский автор, человек большого ума, Бомарше, если не ошибаюсь, сказал лет семьдесят или восемьдесят назад страшную истину: "Клевещите, клевещите, что-нибудь все останется от клеветы". Понимаете вы меня теперь, любезный господин Жейер?
-- Нет, баронесса, клянусь, что нет.
-- Так я объяснюсь еще точнее: меня, любезный господин Жейер, оклеветали гнусным, возмутительным образом.
-- Вас? -- вскричал он, всплеснув руками. -- Не может быть!
-- Благодарю вас, -- сказала насмешливо баронесса, -- но это факт, и оклеветана я была. Кем? Этого я не знаю, или, скорей, знать не хочу, -- прибавила она значительно. -- Я и не жалуюсь, это было орудие борьбы. Сведения, сообщаемые мною правительству, имели такое важное значение, что должны были мешать некоторым особам, жаждавшим отличиться. Когда я очутилась на берегу Саара, во власти вольных стрелков, приписали измене, что я имела счастье остаться целою и невредимою, тогда как бедного барона Бризгау повесили без дальних околичностей. На меня написали такой донос, что я вызвана была в Берлин дать отчет в моих действиях. Знали вы об этом, любезный господин Жейер? -- спросила она с горечью.
-- Клянусь Богом, не имел понятия, баронесса. А последствия этого гнусного доноса, если позволите спросить?
-- Последствия? Разумеется, я оправдалась в двух словах и посрамила клеветников, в тюрьму не попала, как, без сомнения, надеялись подлые доносчики, а, напротив, была осыпана похвалами и доказательствами благоволения за важные услуги, оказанные Германии, и, сверх того, мне дали особенное поручение к его величеству королю Вильгельму и его могущественному министру, графу Бисмарку.
-- Возможно ли, баронесса... такая честь! -- вскричал Жейер с волнением.
-- Уж не считаете ли вы меня недостойной такого доверия? -- возразила она с язвительной насмешкой.
-- О, сохрани меня Боже! Напротив, я считаю вас достойной величайших почестей.