-- Анна, умоляю тебя, если не для меня, то, по крайней мере, для твоего сына, для нашего ребенка, невинного существа, на которое не должен падать позор от преступлений его отца.
-- Твоего сына! Ты смеешь говорить о своем сыне! -- вскричала она в порыве благородного негодования. -- О, это уж слишком!
-- Да, я умоляю тебя именем твоего сына, -- продолжал он голосом все более и более жалобным, -- сжалься над ним, Анна, сжалься над собою; ты убиваешь его, убиваешь себя, упорствуя в своей неумолимой мести. Поверь моему раскаянию, оно искренно. Ты заставила меня понять всю низость моих действий, не толкай же меня на край бездны, в которую я низринусь, если ты не протянешь мне руку помощи. Вот я у твоих ног, Анна, моя первая, моя единственная любовь, тронься моим раскаянием!
Он упал к ее ногам.
-- Презренный! -- вскричала она, с живостью отступив назад. -- Презренный! Умоляет о прощении, осмеливается говорить о раскаянии и в то же время ощупывает под плащом рукоятку оружия, которым готовится поразить меня!
Барон испустил нечеловеческий рев. Увидав, что понят, он отказался от всякой личины, вскочил на ноги и ринулся вперед с кинжалом в руке.
-- О демон! -- вскричал он страшным голосом. -- Ты не будешь наслаждаться своим торжеством -- если мне суждено сложить голову, ты умрешь ранее меня.
Молодая женщина погибла, ничто не могло спасти ее; инстинктивно она сделала движение, чтоб бежать, но барон схватил ее руку и сжал точно железными тисками; кинжал сверкнул над ее головой, она опустилась наземь и закрыла глаза.
-- Наконец! -- воскликнул Штанбоу с хохотом гиены. Вдруг дом огласился страшным грохотом, раздались крики, ругательства.
Барон стал слушать.