Затем он простился и направился к двери, которую отпер, но вместо того, чтобы выйти и запереть ее за собою поспешно вернулся и, захватив испачканный кровью обрывок юбки, торопливо засунул его в один из своих карманов.
-- Вам эта тряпка не нужна, а мне она может понадобиться -- сказал он, как знать, что может случиться, возможно, что она как-нибудь... -- здесь он прервал себя на полуслове и резко добавил -- мне она нужна!
Я не сказал ему ни слова на это. Во всяком случае человек этот мне казался странным; в манере его проглядывала какая-то нерешительность: то он уходил, то возвращался и вообще действовал как будто под давлением какого-то чувства сильнейшего, чем его воля. Захватив тряпку, он пошел к двери, отворил ее но вдруг, снова вернулся и резким отрывистым голосом проговорил:
-- Сеньор падре, если вы желаете проявить ваше неисчерпаемое милосердие к ближним, то можете сейчас же отправляться в пуебло Пало-Мулатос, на луговинке у моста Лиан! Я полагаю, что в ранчерии Сальватора Кастильо случилось несчастье: вас с радостью встретят там!
И он саркастически рассмеялся, громко хлопнув дверью; слышно было, как он бегом, точно за ним гнались, бросился в кусты, в самую глушь лесной чащи.
При последних его словах и диким саркастическим хохотом подозрения мои разом превратились в уверенность. Не было сомнения, что человек этот был убийца и под гнетом ужасного упрека совести, против воли, признался в своей преступности, мучимый ужасом от совершенного им злодеяния.
Не тратя ни минуты, я разбудил своего причетника и приказал седлать коней, после чего мы тотчас же пустились в путь. Я был убежден, что если мне не придется перевязывать раны, то во всяком случае, придется утешать скорбящих.
-- И мы крайне благодарны вам, отец мой! -- воскликнул дон Рафаэль.
И молодые люди стали целовать ему руки, обливая их слезами.
-- Как вы полагаете, кто этот человек? -- спросил священник.