Первое место среди шарлатанов занимал некто синьор Иеронимо. Он продавал какой-то бальзам, мгновенно исцелявший ожоги и самые опасные раны. Фокусник при публике жег себе руки на огне до пузырей, наносил раны шпагой и прикладывал свой бальзам. На другой день от ран и ожогов не оставалось никаких следов.
К сожалению, ничто не прочно под луною, и в начале 1620 года Иеронимо заменил другой шарлатан -- Мондор; у него был слуга или, скорее, клоун в шутовском колпаке, которого за этот колпак и прозвали Шутом.
Мондор продавал разные бальзамы и мази и не показывал никаких фокусов, но славился только своими разговорами с Шутом, всегда очень остроумно отвечавшим на вопросы своего господина; оба держались при этом очень серьезно и важно, отчего разговор их становился еще смешнее.
Всегда собиралось огромное количество желающих послушать Мондора и его Шута. И однажды, когда Мондор соблаговолил устроить беседу при факелах, народу собралось столько, что, как говорится, яблоку некуда было упасть. Конечно, при этом было передано и получено множество записочек, столько же назначено свиданий и вытащено портмоне -- как говорится, каждому свое.
Уже почти две недели капитан Ватан жил в гостинице Грипара. Он знал от Фаншеты, что комната графа дю Люка располагалась прямо напротив его дверей, на одной площадке; но, зная также, в какие часы граф обыкновенно приходил и уходил, капитан старался избегать встречи с ним.
Граф дю Люк в продолжение этих двух недель вел довольно таинственную жизнь; раз даже уезжал на несколько дней и возвратился очень грустным; Фаншета была в отчаянии и не могла придумать, чем бы развлечь мрачного господина.
Раз вечером капитан от нечего делать решил пройтись и машинально направился к Новому Мосту. Ему все уши прожужжали о шуте Мондора, и он вздумал посмотреть на него.
Беседа только начиналась, когда он пришел; толпа собралась огромная, но капитану, благодаря его геркулесовской силе, удалось пробраться в первые ряды; высокий рост давал ему возможность все видеть через головы.
Внимание его сразу привлекли два молодых человека, стоявшие к нему ближе всех. Один из них был лет двадцати восьми, с красивым лицом и нахальным взглядом, выражавшим и злость, и хитрость. Он был одет по последней моде, невысок ростом, но строен; изящные манеры выдавали в нем придворного утонченного, который в известные часы ночи мог превратиться в вора из дворян или во что-нибудь и похуже.
Товарищ его был ничтожнейшая личность, не потому, что он был дурно одет -- его платье казалось словно с иголочки, и на шляпе при каждом движении змеилось длинное пунцовое перо,-- но на физиономии ясно читалось слово "преступление".