-- Это нас не касается, сударь!-- перебил его Жан Ферре.-- Нам нужно знать только одно.
-- Что же именно?
-- Принимаете ли вы начальство или нет?
-- Да! Но с одним условием.
-- Говорите!
-- Клянетесь ли вы в безусловном повиновении, безграничном и слепом? Клянетесь ли вы, что будете лишь простыми орудиями в моих руках, предоставив все планы и предначертания на мой страх и риск?
-- Клянемся! Клянемся!
-- Итак, господа, я согласен! С этой минуты я ваш начальник и таковым прошу вас всех меня считать. Не бойтесь ничего! Вскоре мы заставим роялистов серьезно призадуматься над вашими требованиями, положитесь на меня! А теперь, господа, я клянусь вам своим добрым именем и честью дворянина, что буду вам верен, буду служить вашему делу, которое отныне является и моим, всеми способами, даже смертью своей, до тех пор, пока вы сами не снимете с меня обязанности, какие добровольно на меня возложили.
При этом откровенном и чистосердечном признании вожаки покраснели от радости. Они уже давно знали Монбрена: они знали, что на его слова можно положиться.
Он продолжал: