Незатейливо было в то время устройство театра. В одном конце зала находилась эстрада высотой в рост человека -- это была сцена; перемена декораций совершалась только с помощью занавеса в глубине сцены; по бокам свешивались плохонькие кулисы.
Галерея, шедшая по сторонам, разделялась на ложи; прямо на актеров могли смотреть только те зрители, которые имели места напротив самой сцены, в противоположном конце театра.
Партер, то есть все пространство под ложами, кишел народом; там все стояли, и давка была страшная.
Самыми лучшими местами, где обыкновенно сидели придворные и знать, считались скамейки на самой сцене, по обеим ее сторонам вдоль кулис; понятно, как это лишало пьесу всякой сценичности и как стесняло актеров! Но публика в то время была не столь требовательна, как теперь. И цены за места устанавливались просто грошовые.
В тот день, о котором мы говорим, театр был особенно полон, пришлось отказать в билетах более чем двумстам зрителям.
В ложах сияли мундиры вельмож и бриллианты дам, разодетых в шелка и кружева. В партере громко и бесцеремонно кричали, смеялись, обменивались шутками с сидевшими в ложах и шумно требовали скорее начать пьесу.
Граф дю Люк и капитан сидели на самой сцене, с краю, следовательно, очень близко к зрителям, занимавшим ложи и партер.
Капитан тихо разговаривал с графом, который, прислонясь спиной к кулисе, постоянно закрывал глаза, несмотря на отчаянные усилия держать их открытыми, и, по-видимому, скорее расположен был спать, чем слушать.
-- Corbieux! Да проснитесь, граф!-- сказал капитан.-- Если вы дадите себе волю, то свалитесь в партер или провалитесь за кулису.
-- Хорошо, хорошо, не беспокойтесь,-- отвечал, не открывая глаз, Оливье,-- если я и засну, то проснусь, когда понадобится.