Словом, Новый мост принял обычный оживленный вид.
При первом ударе пяти часов человек пожилых лет, одетый в черное и весьма почтенной наружности остановился перед незнакомцем, который только что собирался снова произнести какое-то ужасное проклятие. Отерев платком вспотевший лоб, вновь пришедший сказал ему приятным, ласковым голосом:
-- Я думаю, что опоздал немного, не правда ли, господин сержант Ла Прери?
-- Немного опоздали! -- вскричал сержант, потому что этот незнакомец был не кто иной, как наш старый знакомый. -- Ну и ну, мэтр Грендорж! Вот уже около часа, как я переминаюсь здесь с ноги на ногу в ожидании вас.
-- Ах, Боже мой! -- отвечал священник. -- Ведь вы знаете, как далеко отсюда до улицы Серизе?
-- Черт побери! Вы, на мой взгляд, имеете еще довольно бодрый вид, ваше преподобие, -- возразил сержант, еще более рассердившись. -- Что вы толкуете мне об улице Серизе -- мне, который протрясся верхом больше двухсот лье?
-- Полноте, сержант, не сердитесь; я вполне признаю себя виноватым перед вами, потому прошу вас принять мои извинения и кончить этот разговор.
-- В самом деле! Легко сказать: прошу вас принять мои извинения и кончить этот разговор -- человеку, который в продолжение пяти дней ни разу не сомкнул глаз и несся во весь опор через холмы и рытвины, словно кабан, преследуемый охотниками. Parbleu! Славные же песенки вы поете мне, ваше преподобие!
-- Ну, так говорите об этом, если хотите, -- произнес священник еще более ласковым голосом.
-- Черт побери! Вы скоро заставите меня сойти с ума.