-- Полноте, граф, вы преувеличиваете! Епископ Люсонский далеко не гений. Он просто честолюбивый человек.
-- Да, капитан, но честолюбив он не для себя, а для Франции. Взгляните повнимательнее вокруг: Генрих Четвертый, Людовик Тринадцатый и Мария Медичи постепенно привели Францию к бездне, в которую она непременно упадет, если ее не спасет железная рука, а этой железной рукой будет Ришелье. После его смерти Франция, не имеющая внутреннего единства, окруженная сильными державами, непременно останется твердой, объединенной, торжествующей.
-- Э, граф! -- отвечал, посмеиваясь, капитан. -- Право, не надо нас изменять ни к лучшему, ни к худшему. Конечно, епископ Люсонский тем опаснее, чем он умнее, но что нам до того, что будет после нас! Теперь везде на первом плане золото и власть, они всем и везде отворяют двери. Будем жить настоящим, не станем слепо подставлять голову людям, которые первые над нами посмеются. Мы ведь не знаем, лучше или хуже нам будет после смерти? Будем же держаться земли. Утопии хороши, но ведь все герои и философы худо кончили.
-- Милый капитан, -- сказал, смеясь, Оливье. -- Вы рассуждаете по-солдатски!
-- Да я солдат и есть и горжусь этим. Меня опыт привел к тому мнению, что в жизни всегда надо плутовать, и тогда только будешь иметь успех. Черт меня побери, если я когда-нибудь переменю мнение! Ты все сказал, крестник?
-- Все, -- произнес Дубль-Эпе. -- И при первом слишком сильном ветре решился утекать.
-- И хорошо сделаешь, morbleu! Я и сам не дам себя поймать.
-- Как же мы решим? -- спросил граф.
-- Будем действовать крайне осторожно, -- проговорил капитан. -- И внимательно следить за господами католиками. Я беру на себя миссию сообщать все необходимые сведения, недаром же я приятель господина Дефонкти, черт возьми! Увидим, кто из нас двоих хитрее!
-- Так мы возвратимся в Париж?