Тигреро повиновался с радостным видом; пока он снимал одежду францисканца, банкир Ралье садился в седло, и обратившись к молодым девушкам сказал:
-- Что бы ни случилось, не говорите ни слова, не кричите, не поднимайте штор, мы будем ехать у дверец, дело идет о жизни.
Дон Марсьяль в эту минуту вышел из дома в своем платье.
-- Садитесь на лошадь и поедем, -- сказал ему Ралье.
Тигреро вскочил на лошадь, приготовленную для него. В карету между тем впрягли других лошадей, и она помчалась с прежней быстротой.
Дом, у которого останавливались, был нанят Валентином для его лошадей.
Полчаса прошло таким образом, лошади скакали во весь опор, карета исчезала в густом облаке пыли, поднимаемом ею. Дон Марсьяль чувствовал себя как бы возродившимся -- приближение опасности возвратило ему, как бы по волшебству, его прежнюю пылкость, он горел нетерпением очутиться лицом к лицу со своим врагом. Француз был спокойнее, храбрый до отважности, он ожидал не без тайного беспокойства битвы, в которой сестра его могла пострадать, однако он решился встретить опасность лицом к лицу, как бы многочисленны ни были те, кто осмелится на него напасть.
Вдруг индейский вождь вскрикнул. Дон Марсьяль и Антуан Ралье обернулись: довольно многочисленная группа скакала к ним во весь опор.
В эту минуту карета ехала по дороге, обрамленной с одной стороны довольно густым наростником, а с другой -- глубоким оврагом.
По знаку француза карету остановили, дамы вышли и под защитой Курумиллы спрятались в кустах. Дон Марсьяль и Ралье, с винтовками на плече, ждали, гордо остановившись посреди дороги, нападения противников, потому что, по всей вероятности, подъезжавшие к ним, были враги.