Дон Себастьян, со смелостью, отличавшей его, захотел узнать всю глубину опасности, которой он подвергался; он отправился во дворец в сопровождении только двух адъютантов.
Президент принял дона Себастьяна с улыбкой и самым любезным образом.
Этот дружеский прием -- может быть, дружеский чересчур -- вместо того чтобы успокоить дона Себастьяна, напротив, увеличил его беспокойство: он был мексиканцем и знал пословицу своей страны: "Губы улыбаются, рот лжет".
Дон Себастьян был слишком хитер, чтобы выказать свои чувства, он притворился, будто он в восхищении, оставался довольно долго у президента, который обращался с ним с дружеской фамильярностью и жаловался, что генерал редко его посещает, что он не просит никакого места -- словом, оба расстались внешне очень довольные друг другом.
Однако генерал заметил, что во дворе были расставлены солдаты, что несколько пушек, может быть, случайно, совсем закрывали главный вход, что войска эти были под командой офицеров, ему не известных и, сверх того, слывших преданными президенту республики.
После этого смелого визита, генерал сел на лошадь и под предлогом прогулки объехал все кварталы города; везде с величайшей деятельностью занимались приготовлениями к завтрашнему празднику; на площади Некатитлан, например, находящейся в одном из самых худших кварталов столицы, устроили арену для боя быков, на котором должен был присутствовать президент.
Многочисленные деревянные постройки, воздвигнутые специально для этого случая, наполняли окружность, обыкновенно посвящаемую бою быков. Тут устроена была также огромная зала зелени со свежими боскетами, с таинственными аллеями, где на другой день столько народа должно было пить и есть отвратительную мексиканскую стряпню.
В самой середине арены посадили дерево в шесть или семь метров высоты с ветками и листьями, оно, буквально было покрыто цветными платками, развевавшимися по ветру.
Это дерево называлось Гора Парнас; на него должны были взбираться леперо в ту минуту, когда начинается бег, и пробный бык с рогами, обвешенными шарами, пускается в арену.
Все трактиры по соседству с этой площадью были наполнены отвратительной оборванной чернью, которая ревела, пела, кричала и свистела, напиваясь, куря и обмениваясь иногда ударами ножом, к величайшей радости зрителей.