Во время этих слов сенатор обнаружил страшное волнение: он краснел, бледнел, вертелся во все стороны, не зная, как себя держать.
-- Э, -- строго сказал дон Тадео, -- глядя на вас, можно подумать, что вы не довольны возлагаемым на вас поручением?
-- Извините, ваше превосходительство! Извините, -- начал, задыхаясь, дон Рамон, -- но поручения вообще мне как-то не удаются, и если я смею заметить, то, кажется, лучше бы послать кого-нибудь другого.
-- Вы смеете противоречить мне? -- сухо сказал дон Тадео, подавая ему бумагу, -- Вот возьмите и благодарите Бога, что ваших возражений никто не слышал. Через полчаса вы должны отправиться, иначе за ослушание я прикажу вас расстрелять. Счастливой дороги!
-- Ну, а если, -- сказал, подумав, сенатор, -- арауканцы захватят меня в плен и овладеют бумагой?
-- Вы будете расстреляны, -- холодно сказал дон Тадео.
Сенатор вскочил со стула, словно его кто уколол.
-- Но это ужасно! Это западня! Я пропал!
-- Это ваше дело. Я должен напомнить вам, что вам остается только двадцать минут до отъезда.
Сенатор быстро схватил бумагу и как сумасшедший бросился из комнаты, опрокидывая по пути мебель. Дон Тадео улыбнулся и сказал про себя: