Но момент был критический, с каждой секундой положение становилось все опаснее, вой приближался чрезвычайно быстро, медлить было нельзя, и отец Антонио решил действовать. Обойдя вокруг дерева два -- три раза, чтобы посмотреть, не найдется ли местечка поудобнее, он испустил глубокий вздох: приходилось влезать прямо по стволу. Монах что было силы обхватил руками и ногами глубоко изборожденную, жесткую кору и начал со страшным трудом взбираться на дерево.

Надо сказать, что отец Антонио обладал довольно солидным брюшком, и это еще более затрудняло его попытку. Вскоре он увидел, что задача ему не под силу. Несколько раз с невероятными усилиями ему едва удавалось немного подняться над землей, но тут же силы его оставляли, он срывался и падал на землю. Платье на нем изорвалось, руки покрылись кровью.

Раз десять принимался он за свою попытку с той настойчивостью, которая внушается отчаянием, безо всякой надежды на успех. Пот выступил на его лице, грудь тяжело дышала, злейший враг сжалился бы над ним, увидав его в этом виде.

-- Нет, мне никогда не удастся взобраться, -- бормотал он. -- Но ведь если я останусь здесь, то я погиб, так как и часа не пройдет, как меня съест какой-нибудь ягуар.

Эта последняя мысль, представившаяся монаху во всем своем ужасе, придала ему силы и заставила решиться на новую, решающую попытку. На этот раз он принял некоторые меры: он стал таскать в кучу разбросанные вокруг сучья, валежник и прочее и устраивать таким образом нечто вроде ступенек, по которым можно было бы добраться до самого нижнего сука, залезть на него и провести ночь, при условии, конечно, непрерывного бодрствования, довольно спокойно, не боясь быть съеденным, -- перспектива, вовсе не прельщавшая достойного отца Антонио.

Вскоре, благодаря усиленной работе, у подошвы лесного гиганта выросла внушительная куча. Улыбка удовольствия расплылась по широкому лицу отца Антонио, он перевел дух, отер пот с лица и смерил взглядом высоту, которую ему еще оставалось преодолеть.

-- Ну, если я и теперь не буду иметь успеха, то, значит, я уже совсем неуклюжий медведь.

Между тем погасли и последние отблески зари, которыми так спешил воспользоваться отец Антонио, и так как звезды еще не появились, то тьма воцарилась страшная, особенно под деревьями. Все очертания слились между собою, в нескольких шагах едва можно было различить на темном фоне ночи совсем черные массы деревьев, да лужи, оставленные пронесшейся недавно бурей с дождем, кое-где выделялись белесоватыми пятнами. Поднимался ночной ветер, и листва шелестела унылым, жалобным шумом.

Страшные хозяева лесной пустыни покинули свои убежища. Слышно было, как под их осторожными шагами хрустели сухие сучья, раздавалось мяуканье ягуара. Окинув местность вокруг себя испытующим взглядом и убедившись, что ему не грозит никакой непосредственной опасности, монах благоговейно сотворил крестное знамение и, быть может, в первый раз искренно и горячо предал себя воле Божьей. После этого он быстро перешел к делу и начал взбираться на нагроможденную им кучу сухих сучьев. В темноте это ему удалось не сразу, но в конце концов он добрался до вершины своей неверной, колебавшейся под ногами лестницы.

Здесь он остановился и перевел дух; он был уже футов на десять над землей. Правда, каждый дикий зверь легко мог бы одолеть такое препятствие и добраться до него, но маленькая удача ободрила его, особенно когда, подняв глаза вверх, он увидел над самой своей головой тот желанный сук, к которому он все время бесплодно простирал руки.