-- Прочь, убийца! -- сказал он.
-- О, побежден, опять побежден! -- вскричал герцог с яростью.
-- Да, побежден, -- ответил Монбар, -- потому что, несмотря на мои поступки и преступления, Господь защищает меня от твоего гнева!
Но герцог не слышал его: он изгибался в страшных конвульсиях на руках сына и дочери. Странная перемена произошла в нем, синеватая бледность покрыла его лицо, холодный пот выступил на висках; он только поводил глазами, налитыми кровью, и все его тело судорожно подергивалось.
-- Бог! -- прошептал он глухим голосом. -- Бог! Он все призывает Бога!.. О-о, злодей! Злодей!..
Вдруг герцог выпрямился, вырвался из рук, удерживавших его, посмотрел на своего врага, бесстрастного и холодного, с выражением безумной ярости, сделал к нему шаг, поднял руку, как бы затем, чтобы ударить его по лицу, и закричал хриплым голосом:
-- Проклят! Проклят! Проклят!..
Но рука его бессильно опустилась, все тело вздрогнуло от последних судорог, и он, словно дуб, сраженный громом, покатился к ногам Монбара, который не сделал ни малейшего движения, чтобы уклониться, и ждал с высоко поднятой головой и с улыбкой на губах.
К герцогу бросились и попытались поднять его. Но все было кончено; он умер. Его черты, искривленные предсмертной судорогой, широко раскрытые неподвижные глаза даже после смерти все еще сохраняли выражение неумолимой ненависти, которое обезобразило до неузнаваемости посиневшее лицо покойника...
Через два месяца после рассказанных нами событий люгер "Чайка" на всех парусах входил в дьеппскую гавань.