— Трудно вам, конечно, Клавдия Мироновна, а всё-таки, если можете, постарайтесь не мешать ему — он мальчик очень способный, химией интересуется; ему учиться и учиться… А характер, верно, неласковый. Да, может, и вы с ним не так ласковы?
Что верно, то верно: она порой совсем забывает о том, что Коля ещё мальчик, что ему четырнадцать лет, требует от него, как от взрослого. А ласковые слова — они у неё остались только для малышей.
С этими невесёлыми мыслями Клавдия Мироновна поднимается по лестнице, открывает дверь и прислушивается: тихо. Она открывает дверь своей комнаты — где же это Коля? Дверь открыта, а его нет.
Клавдия Мироновна подходит к комоду, чтобы положить на него свой платок, и видит письмо. «Николаю Гриненко», — читает она на конверте, и её охватывает испуг.
«Натворил что-нибудь», — думает она.
Дрожащими руками она вынимает из конверта письмо и читает.
Клавдия Мироновна почти так же плохо понимает, в чём тут дело, как и почтальон Степан Гаврилыч. Но ей почему-то делается сразу легко, и от сердца отходит тяжесть.
«Двадцать девятого, — думает она, — а сегодня двадцать восьмое. Если пойдёт, надо ему рубашку чистую приготовить».
Она не сразу замечает, что сын вошёл в комнату и стоит рядом с ней.
— А, Коля! — говорит она. — Пришёл. Обедать давай.