— Ну конечно, рассказать!
— Вот первый случай, — сказала Вера. — Это со мной было, когда я играла в госпитале бойцам, во время войны, и помогала ухаживать за ними.
Мы часто играли, и я чувствовала, что бойцам это было приятно и они отдыхали, слушая музыку, особенно свои родные песни. Но они как-то, как мне казалось, снисходительно относились к моей музыке. А я старалась им играть, кроме песен, пьесы полегче — думала, что серьёзная музыка им будет непонятна…
Но вот один раз — это было после нашей победы под Сталинградом — я стала играть им Чайковского и Генделя. Настоящую, серьёзную музыку.
Знаете, ребята, как они меня тогда слушали! И я чувствовала, что известие о нашей первой большой победе и все их чувства, и страдания, и надежды — всё это воплотилось в это время в музыке. Музыка как будто всё прояснила и сказала им яснее ясного, яснее всех их мыслей, что жизнь победит.
Мне один молоденький боец сказал потом об этом. И другие говорили — не так, конечно, как я вам сейчас говорю, но я поняла их. А один раненый сказал: «Наконец-то вы нам настоящую музыку сыграли!»
Ведь настоящая музыка, ребята, очень нужна для жизни, и наши советские люди это понимают…
Вера замолчала. Ребята сидели тихо, настороженно — ждали.
— А ещё? — спросила Марина.
— А другой случай — вернее, разговор — был недавно: это я говорила с нашими молодыми музыкантами, которые побывали на фестивале демократической молодёжи. Как слушали нашу музыку! Как она звучит во всём мире!.. А как жадно расспрашивали наших молодых музыкантов о их жизни в СССР!