И Смельский, чтоб не выдать себя, свою непреодолимую, молниеносную страсть к этой чудной, странной девушке, стал готовить или делать вид, что готовит полотно. Долголетнее воздержание, целомудрие еще больше взвинчивали его физическое влечение к этой красавице. Из ее искреннего разговора, сблизившего их моментально между собой, он понял, что Клавдия непосредственная, порывистая натура и что она живет только одним чувством, не думая о последствиях. Во всех ее речах, в тоне ее голоса он заметил, что он безумно ей понравился.
-- Я готова, -- сказала между тем насмешливо молодая девушка и, совершенно обнаженная, благоуханная, подошла к Смельскому.
-- Я сейчас придам вам позу, -- дрожащим голосом произнес художник, -- я сейчас... Но, нет, я не могу... Уйдите, пожалуйста... Я и себя, и вас погублю, -- прибавил он, задыхаясь, и протянул руки к Клавдии.
Она отступила от него к дивану и прошептала:
-- Погубите, но и полюбите...
-- Уйдите, прошу вас! -- вновь умоляюще сказал Смельский и, подойдя к девушке, стал осыпать ее тело поцелуями...
-- Уйти! Но дайте прежде одеться, голой нельзя, -- воскликнула в полузабытьи Клавдия, не уклоняясь от поцелуев юноши.
Ее нетронутое тело инстинктивно чувствовало власть другого девственного тела и не могло сопротивляться потоку безумной страсти.
Ослепленная красотой возбужденного лица, прекрасного лица бога-юноши, она привлекла к себе голову художника и, отвечая на поцелуи Смельского, сладострастно шептала:
-- Бери меня, я твоя... Теперь или никогда!..