-- Постой, постой! Ты меня задушишь... Лучше пиши о банях... Я не уйду от тебя... Доканчивай стихи: "Сегодня я про баню в стихах забарабаню"...
-- Нет, я не могу, не в силах, когда ты здесь, писать про пошлости!.. Пусть редактор меня костит! Не могу...
-- А разве твои глупости так нужны для газеты?
-- Стало быть, нужны, если публика требует. Вот, хороших стихов не читают... Пошлости давай...
Мало-помалу Смельский стал горячо говорить о своей борьбе за существование, о тяжелом детстве, о муках злободневного писателя.
Клавдия с интересом слушала эту исповедь талантливого человека, сочувствовала его терзаниям, начиная понимать все мелочи, ужасные мелочи жизни газетных тружеников.
-- У меня был товарищ, -- говорил, между тем, художник, -- милый, способный... Заволокла его журнальная трясина... Он писал уголовные романы и зарабатывал большие деньги, которые сгубили его... И не мудрено: душа алкала настоящего творчества, а он принужден был писать для улицы ерунду! За последнее время жизни он пил... Придет ко мне пьяный и просит: ради Бога, напиши ему продолжение романа для завтрашнего номера газеты! Расскажет героев, на чем он остановился, как продолжать повествование... Ну, я и пишу за него роман...
-- Что ж, он умер теперь? -- перебила его Клавдия.
-- Да, -- грустно сказал Смельский. -- Но будет об этом! Лучше посвящу я своей богине стихи, чтоб доказать, что и я не лишен "искры Божией"... Хочешь?!
И, привлекая к себе девушку, художник начал импровизировать: