-- Так, конечно, тогда и смерть необходима. Смерть есть условие жизни, смерть, истекающая всеми своими ужасами, со всем своим мучением из той же самой натуры, из которой и радости наши истекают. Теперь захочешь ли спросить, Шевро, для чего есть жизнь в природе?
-- Могу спросить, для чего сия жизнь, для чего сия слабая, скоро преходящая, таким многообразным страданиям подверженная натура, а не другая, совершеннейшая, досталась в удел человеку?
-- Что ж мне отвечать на такой вопрос? Представить ли глазам твоим чертеж сознания? Указать ли на сию неразрывную цепь, в которой все кольца, так плотно между собою соединенные, одно без другого существовать не могут? Нет, Шевро, такое рассматривание завело бы нас слишком далеко во мрачность, слишком священную и непроницаемую. Лучше отвечай мне! Ты желаешь радости, ты требуешь счастия?
-- Конечно, по праву всех, имеющих ум и чувство.
-- Какого же счастия, Шевро, известного тебе или неизвестного, постигаемого твоим понятием или непостигаемого?
-- Без сомнения, постигаемого!
-- Смотри же, какое противоречие в твоих желаниях, и как противоречит себе тот, кто смеет судиться с Богом! Мы требуем своих радостей, собственных своих радостей, соединенных с собственною нашею натурою, по сему собственному нашему чувству нам известных, и притом отвергаем ту самую натуру, с которою наши радости необходимо соединяются. Не должны ли мы устыдиться, Шевро, испытав все безумство тех обвинений, по которым Творца пред судилище свое призываем? Ни слова больше о твоем возражении; оно слишком неосновательно и ничтожно... Итак, человеческая жизнь имеет свои радости, которых большую часть неблагодарность наша забывает при расчете. Натура, из которой они истекают в таком изобилии, неразлучно соединяется со смертию; один безумец в своем ропоте назовет Провидение неправым за то, что оно даровало нам сию, а не другую натуру, что человека сотворило человеком, а не бессмертным ангелом. Смертные муки -- о, как мог я столь долго отдаляться от сей великой идеи! -- смертные муки услаждаются взглядом на лучшую жизнь, надеждою на бессмертие, в котором все уверяет человека: и рассматривание природы, и сладкая вера в ее Создателя; и если все, мой друг, в Божием мире таково, каково оно быть должно, то может ли мой рассудок восстать против Неба и может ли в начертании человеческой жизни находить одни следы враждебной силы, а не признаки милосердия, вечно действующего, все сохраняющего? Всегда, Шевро, всегда человеческая бессмысленность обретает в смерти одно простое зло, тогда как она есть зло необходимое; скажу более, назову смерть источником добра, источником благ, которые без нее не могли иметь начала!
-- Смерть -- источник благ?
-- Конечно, и смерть, и всякое зло в природе. Посмотри, Шевро, на горизонте за отдаленными холмами собирается ужасная грозовая туча: там гибель и жизнь таятся в одном и том же недре; там благость и разрушение в едином мраке скрываются! И в смерти, оном ужаснейшем зле, не то же ли видит беспристрастное око?
-- Но мрачное небо и пыль, которая столбом подымается на долине, предвещают близость грозы. Возвратимся домой! Там, слыша удары грома, при смешанном шуме дождя и ветров, будем продолжать свои рассуждения о смерти; будем говорить о Боге, который и в бурях, и в громах так же достоин обожания, как и в прохладном дыхании утреннего ветерка, когда светозарное солнце над пламенными холмами востока является.