В этих исследованиях Кювье является уже тем строгим, точным ученым, каким мы его видим в "Лекциях сравнительной анатомии", "Животном царстве" и прочих трудах. Будущий противник Жоффруа, ненавистник туманных гипотез и всяких, если можно так выразиться, поэтических вольностей в области естествознания, проглядывает в каждой строке его писем. Так, он говорит по поводу Бюффона: "В статьях общего характера он слишком увлекается воображением и вместо того, чтобы изучить свой предмет с философским хладнокровием, нагромождает гипотезы, которые, в конце концов, не приводят ни к чему ни его самого, ни читателя".
"Необходимая вещь для каждой науки - изучать все досконально. Я бы желал, чтоб доказанное опытом строго отделялось от гипотез".
Излагая систему Лавуазье, он прибавляет: "Советую тебе купить эту книгу; я уверен, что она очень понравится тебе, так как в ней нет гипотез и туманных разглагольствований".
По поводу вопроса о происхождении животного мира он выражается еще определеннее: "Не стану пускаться в темную метафизику, которою ты заканчиваешь свой трактат; я уже давно стараюсь, не прибегая к ней, составить себе понятие о пластических силах природы. Метафизика в особенности вредна, когда по методу Платона облекается в поэтические метафоры. Я думаю, я вижу, что водяные животные созданы для воды, а остальные - для воздуха. Но чтобы они были корнями, или ветвями, или вообще частями одного ствола - этого, повторяю, я не могу понять. Ты скажешь: Odi profanum vu gus et arceo, - что касается меня, то я не забираюсь так высоко, чтобы рассматривать земные существа; мой путь длиннее, зато, быть может, вернее приведет меня к цели, тогда как вам Солнце сожжет крылья".
Таким образом, Кювье вышел уже созревшим из своего уединения. Здесь сложились его общие политические и научные воззрения, здесь зародились его важнейшие идеи, здесь, наконец, были намечены, а частью - для сравнительной анатомии и естественной системы животных - и выполнены его величайшие труды.
Из ученых, с которыми Кювье имел связь, наибольшее значение имел для него Кильмейер. "Он был моим первым учителем в этой области (т. е. сравнительной анатомии),- говорит Кювье, - и вполне заслуживает мою признательность". Философские воззрения Кильмейера - близкие к учению натурфилософов - находили, правда, в лице Кювье противника; но он был в то же время строгим методическим исследователем, и в этом отношении оказал влияние на своего ученика и друга. Пфафф даже считает возможным, что Кювье из сочинений Кильмейера почерпнул мысль проследить каждый отдельный орган в его постепенном изменении от семейства к семейству, от отряда к отряду, - мысль, легшую в основание "Лекций сравнительной анатомии".
Но та же мысль является уже в достаточно ясной форме у Вик д'Азира, у Гёнтера и, если хотите, еще раньше - у Аристотеля. Вообще заслуга великого ученого заключается не в том, что он первым высказал ту или другую мысль, а в том, что он сумел приложить ее к действительности, показать, как она проявляется в мире явлений.
Вряд ли найдется ученый, который бы не имел предшественников, высказывавших в более или менее ясной форме его основные идеи. Идея естественного подбора уже ясно высказана Патриком Мэтью за 28 лет до книги Дарвина; попытки объяснить историю земли силами, действующими в настоящее время, мы встречаем задолго до Лайеля; греческие философы за 2000 лет до Лавуазье высказали идею сохранения материи; намеки на периодическую систему элементов мы находим у некоторых химиков раньше Менделеева, и так далее - тем не менее, переворот в науке произвели труды Дарвина, Лайеля, Лавуазье, Менделеева, а не их предшественников.
Это - общее явление, которое, как увидим ниже, повторилось и с Кювье.
Остальные товарищи Кювье - Пфафф, Маршалл, Гартман, Аутенрит и другие - при всей их даровитости были звездами слишком малой величины, чтобы прибавить хоть один луч такому солнцу науки.