-- Но ведь это ужасно! -- сказал совершенно обескураженный камергер. -- Я, камергер и кавалер посольства и вдруг дядька, как у мальчика!
-- Такова есть воля монаршая! -- важно склоняя голову, сказал Ростопчин.
-- Но это ни на что не похоже! Все надо мной будут смеяться... Все дамы. Это ужасно! Кавалер посольства, камергер и., сзади дядька! И представьте долговязую, плохо бритую фигуру старого Дон Кихота, пропитанного скверным кнастером, с длинным носом... Ведь Дитриху сто лет... Ах, какое свинство! -- чуть не плакал опять бедный камергер.
-- Ну, мне некогда с тобой разговаривать дальше, -- перебил строго граф Ростопчин. -- Иди завтракай. А потом к Безбородке.
-- Я не хочу завтракать! -- крикнул Саша, убежал в соседний салон, бросился как был с ключом на софу ничком и, зарыв лицо в подушку, горько разрыдался.
II. Сарданапалова бомба с эпикуровым соусом
Поплакав, камергер успокоился и вдруг почувствовал аппетит. Приказал подать завтрак, вспомнив наставление Ростопчина, и даже затем посвистал на флейте от скуки, пока граф, наконец, покончил с самонужнейшими делами и сел с ним в карету У канцлера они проведены были немедленно в богатейшую галерею картин, антиков и разных художественных, редкостных и драгоценных вещей.
Там канцлер князь Безбородко занят был в кругу близких приятелей, высоких ценителей искусства -- развенчанного польского короля Станислава-Августа Понятовского и художника Тончи рассматриванием планов нового своего дома, предполагаемого к постройке в Москве, представленных на одобрение князя архитектором итальянцем Джиакомо Гваренги.
Огромная голова князя на огромном туловище поражала лепкой черепа и широкого лба. Он сидел, положив толстую ногу в чулках на толстое колено другой ноги. Жирный, огромный мопс, имевший некоторое сходство с хозяином и тоже с чрезвычайно умным выражением безобразной своей морды, неподвижно сидел у подножки кресла.
-- Здоров будь, граф, -- приветствовал канцлер низко кланявшегося Ростопчина. -- А шо-с за птица с тобой? -- продолжал он со своим малороссийским акцентом.