Слова мужа привели впечатлительную Дашеньку к другой крайности. Она вдруг смертельно напугалась, всплеснула руками, и на ее сапфирах забегали слезинки.
-- Боже мой! Чем же ты прогневал государя? -- воскликнула она.
-- Решительно не могу уразуметь. Кажется, ничего такого... Ах, Боже мой! -- вдруг вскричал Ливен, ударяя себя по лбу. -- Вспомнил! Ах, Боже мой! Как я мог забыть! Какая неисправность! Я погиб, пропал! О, Боже мой!
-- Что такое, Христиан, что такое? -- мгновенно облившись слезами и простирая ручки к мужу вскричала Дашенька.
-- Император, -- с выражением холодного трагического ужаса на правильном, красивом лице сказал Ливен, -- продиктовал мне вчера благодарность карабинерному, его высочества Морица Саксонского, полку и велел мне быть на вахтпараде и прочесть рескрипт, когда после церемониального марша государь поворотится и скажет: "Ливен, читай!" А я...
-- А ты? Что же ты? -- всплеснув руками, вскричала, рыдая Дашенька.
-- А я, -- с тем же трагическим спокойствием договорил Ливен, -- я о приказании государя позабыл, а как от присутствия на парадах вообще освобожден, то и не явился на ревю.
-- Воображаю себе государя, как он поворачивается и говорит: "Ливен, читай". А Ливена нет! Тут последовали гром, молния, землетрясение и посылка бедного толстяка Альбедиля, -- говорил Пален.
-- Я должен сейчас же ехать во дворец. Может быть не все еще пропало. Дашенька, друг мой, успокойся! Я сейчас о всем извещу маменьку.
Маменька графа Ливена, строжайшая статс-дама императрицы Марии Федоровны, пользовалась громадным авторитетом при дворе. Но Дашенька, перепуганная, рыдала, восклицая: