Действительно, из-за одного стола поднялся совершенно трезвый офицер с бледным, энергичным лицом. Парик его висел возле на стене, и клоки черных волос осеняли высокий лоб. Впавшие глаза лихорадочно горели под черными бровями, подбородок загибался вверх и верхняя губа каким-то крепким клювом смыкала тонкую и змеящуюся нижнюю.
В руке он держал бокал с игристым вином.
-- Только радостью, которую пробудило в нас возвращение Рибопьера, объясняется, что мы в эти мрачные дни общего уныния и злострадания отечества пропели шутливый гимн прежних, мальчишеских наших попоек! Не для того мы теперь здесь собираемся. Мы знаем долг, который лежит на всех патриотах. Сыны отечества, оно ожидает вашего содействия! Оно томится во мраке, в неволе, в узах зверообразного самовластия и ждет сияющего дня освобождения!
-- Освобождение! Освобождение! -- закричали все, наполняя бокалы игристым вином и высоко поднимая их.
-- Выпьем за освобождение! -- крикнул бледный офицер, осушил бокал до дна и, швырнув его о пол, разбил вдребезги.
-- Так да сокрушится самовластие и гордый идол, снаружи позлащенный, внутри полный безумия и мерзости, на выях человеческих взгромоздившийся, да падет и распадется и не восстанет никогда!
-- Да сокрушится самовластие! Освобождение! Освобождение! -- закричали все, осушая и разбивая бокалы.
-- Что же ты не наполнил своего, не встал и не пил! -- шепнул Нефедьев с недоумением и даже опасливым страхом Саше Рибопьеру. -- Все пили, а ты -- нет. Это для всех заметно будет, и ты у товарищей на дурном счету окажешься.
Рибопьер не отвечал и отвернулся, нахмурившись.
Вдруг сидевший по соседству низенький офицер, с неприятным, прыщавым лицом и косыми глазами, наполнив бокал вином, протянул его Рибопьеру.