Наказание было ему лучшей наградой. Он поспешил в объятия родительницы, которая, впрочем, заранее была предупреждена о "примерной" экзекуции, хотя и находила чрезмерным такой воспитательный прием; няня не помнила себя от радости, хотя потрясение, пережитое ею, не прошло для нее даром. Старуха заболела. Все в замке праздновали освобождение принца. История его дезертирства разнеслась по городу и окрестностям замка, и Евгений две недели чувствовал себя героем. Потом опять заплели ему косу и затянули его в зеленый мундир с желтым жилетом.
Быстро минуло еще три года...
И в первых числах января 1801 года в Карлсруэ прибыл генерал барон Дибич с поручением императора привезти в Россию принца Евгения. Эта уродливая фигурка произвела невыразимое впечатление на принца!
Барон держал себя с величайшей важностью, повторяя поминутно:
-- Император -- мой друг! Император -- мой Друг!
Родители принца не знали, как посадить и угостить уродца, расточая перед ним, послом могущественного российского монарха, самую изысканную любезность, которую тот принимал как должное.
Барон проэкзаменовал принца из военных наук и тут впервые он столкнулся с ротмистром фон Требра, который ему доказал, что сам он более силен в знании домашних обычаев Фридриха Великого, чем в тактике и стратегии.
День отъезда был назначен, наступил и принцу пришлось проститься с родителями и старым замком, с полями, лесами, рощами, с городом Отдельном, примадонной и театральным поэтом, господином Гагеманом.
Тоска разрывала сердце Евгения, когда он сел с бароном и ротмистром в карету-возок и по зимней дороге понесся в неведомую грозную даль. Тем страшнее было покидать родной Оппельн, что сюда уже дошли положительные слухи, что российский император помешался и все трепещет от его необузданного тиранства; что иступленное бешенство его становится кровожадным; что каждый день десятки невинных ссылаются в Сибирь и самая милость императора опасна, ибо приближает к нему и заставляет ежеминутно трепетать в ожидании перемены его настроения. Конечно, эти слухи известны были и родителям принца и они отпускали сына с тяжелым чувством и всю надежду возлагали на барона Дибича, который не переставал самодовольно повторять:
-- Император -- мой друг!