-- А! -- отозвался Бенигсен и стал жевать губами. -- Я не могу ужинать перед самой дорогой. Я страдаю желудком. -- Он помолчал.
-- Позвольте мне паспорт для выезда в Литву, -- вдруг сказал он.
-- Точно, и выезд и въезд в моих руках. Но как ни сегодня, ни завтра я не допущу въехать в столицу генералов Аракчеева и Линденера, за которыми посланы фельдъегери государем, так и вас не допущу из столицы выехать ни сегодня, ни завтра. Я уже сказал, что мы с вами еще послужим вместе!
-- Государь послал за Линденером и Аракчеевым? -- переспросил Бенигсен. -- Это есть весьма важно. Но мы связаны дружбой издавна, граф. А посему диспозицию сегодняшней ночи должно от вас мне узнать, а не от князя Зубова.
-- Вы ее и узнаете сейчас. Мою диспозицию, -- напирая на местоимение, сказал Пален. -- От князя Зубова вы услышите то, что он вам скажет. И вы от него в первый раз о замысле с глубоким изумлением узнаете и будете колебаться. Вы меня поняли?
-- Так, я с глубоким изумлением в первый раз о замысле от князя Зубова узнаю и буду колебаться! -- повторил, как эхо, Бенигсен, репетируя на своем лице и фигуре будущее удивление и колебание.
-- Наконец, вы спросите таинственно: кто стоит во главе заговора? Когда же князь Зубов назовет это лицо, тогда вы не колеблясь примкнете к заговору, правда, шагу опасному, однако необходимому, чтобы спасти нацию от пропасти.
-- Когда узнаю лицо, -- повторил, репетируя роль, Бенигсен, -- тогда не колеблясь примкну, ибо, хотя шаг и опасен есть весьма, однако тем более необходим для спасения отечества и нации!
-- Князь Зубов тогда вам скажет, что лица, известные в публике своим умом и преданностью отечеству, составили план освобождения нации от самовластия тирана, безумие коего стало уже кровожадным. Сих всех освободителей, гвардии генералов, полковников и поручиков, вы с изумлением в первый раз встретите на ужине совокупившимися.
-- Освободители! -- с презрением сказал Бенигсен. -- Ватага вертопрахов! Люди все молодые, неопытные, без испытанного мужества!