Птицы носились над замком и неистово кричали. Взметнулись и вороны, спавшие на аллеях и боковых садах.
-- Преображенцы с той стороны идут, -- заметил один из гренадер. -- Возбудили воронье!
-- Дурная это примета! -- заметил другой.
И опять молча продолжали путь.
Молодой офицер, ведший отряд последним в хвосте колонны, невольно вспомнил капитолийских гусей, криком предупредивших ночной приступ врагов, пробудивших сторожей и спасших Рим Что как и крики ворон пробудят императора и предупредят его об опасности? Раздраженные нервы молодого человека не вынесли этого таинственного и безмолвного шествия на опаснейшее предприятие. К тому же угрюмый вид молчаливых солдат внушал ему опасения, что они сомневаются в целях предприятия.
-- Дурная ли примета, или нет, -- сказал он, -- а идти надо и все исполнить до конца. Наше дело, ребята, правое! Отечество требует, и мы должны идти!.. Император болен и не может править государством. Поступки его стали неладные, и цесаревич принужден взять в свои руки правление. При Александре всем будет свобода. Это -- ангел. Вы его знаете, ребята.
И, полагая, что солдаты лучше поймут его, если он станет говорить с точки зрения материальных интересов, офицер стал объяснять солдатам, что император объявил войну Англии и запретил с ней торговать. "А разрыв с Англией наносит неизъяснимый вред нашей заграничной торговле. Англия снабжала нас произведениями мануфактурными и колониальными за сырые произведения нашей почвы. Эта торговля открывала единственные пути, которыми в Россию притекало все для нас необходимое. Дворянство было обеспечено в верном получении доходов со своих поместий, отпуская за море хлеб, корабельный лес, мачты, сало, пеньку, лен. Теперь это все на руках останется. А купцы без товаров. Сие грозит разорением государству. Александр отменит все сие, ребята".
-- Что лясы томить, ваше благородие, -- сказал старый гренадер, когда офицер кончил объяснения. -- Павел, Александр, нам это едино. Хоша, конечно, лучше отца Александр не будет. Однако, что ни поп, то батька.
-- Нам, ваше, благородие, до помещиков и купцов дела нет, -- сказал другой, помоложе, с серьгой в ухе. -- Мы, кроме солдатской службы, ни на что не гожи. У нас каждая жила вытянута, каждый сустав вывихнут. А свое мы получили.
И, достав кисет, солдат позвонил золотом, лежавшим в нем.