-- Государь! Я -- злодей! Я -- преступник! Но, клянусь, то было мгновенное затмение! Всю жизнь я буду оплакивать его.
-- Ты будешь горько оплакивать свой поступок, Аргамаков. Ты говоришь истину. Нет прощения тому, кто восстал против своего законного монарха и Божия помазанника. Итак, если бы даже тебе удалось меня спасти, это не спасло бы тебя, и я поступил бы с тобой по всей строгости законов. А ты знаешь, что в таких случаях российские законы неумолимы. Все: и действователи, и укрыватели, и попустители, и даже токмо злоумышлявшие или знавшие, но не донесшие об умысле, -- все подлежат мучительной смерти -- казни четвертованием. Хочешь ли, зная сие и непоколебимость мою в таковом случае и участь, тебе уготованную, спасти меня?
Мертвенно бледный, растерянный, Аргамаков не знал, что ему ответить.
-- Вот видишь ли, друг, -- выждав мгновение, спокойно промолвил император, -- ты сказал, что злая сила тебя обуяла. Но если бы ты был истинно честный человек, а не красивый плод, внутри полный гнили, ничто бы тебя не обуяло. О, если бы ты сейчас, не колеблясь, ответил мне! Но где вам, предателям, льстецам и рабам, познать истинное благородство души.
-- Они идут сюда, государь! Умоляю вас! Спасайтесь! -- вскричал Аргамаков, опомнившись.
-- Клянусь спасением моей души и всем священным на земле и на небе, клянусь торжественно! -- вскричал император, -- я встречу опасность лицом к лицу и не побегу, как жалкий трус! И что ты знаешь? Может быть, у меня есть сокрытие в этих стенах, верные слуги, которые защитят меня! А если земные слуги меня не защитят, святое помазание, которое на мне, спасет меня. Ступай, Аргамаков, отвори двери твоим товарищам. Пусть идут. Я поговорю с этими молодцами и, может быть, они образумятся. Я приказываю тебе.
И Павел Петрович сиповато запел:
-- Князи людстии собравшася вкупе на Господа и на Христа Его!
-- Я не могу, государь! О, спасайтесь, государь! -- восклицал Аргамаков.
-- Спасайся лучше сам. Ведь ты теперь между двух смертей стоишь.