-- Но мадам Делафон чрезвычайно стара, и едва ли долго может служить вам охраной, -- попытался возразить Куракин.
-- Меня переживут некоторые из дам здешнего чрезвычайно приятного общества!
-- Монастырь -- все же монастырь. Ядовитые жала престарелых ос оттачивает скука.
-- У меня прекрасная библиотека, у меня моя арфа, мои карандаши, -- все предметы, которые так хорошо служили мне развлечением в моменты, когда, мне приходилось страдать. У меня, милостью моего императора, достаточные средства, чтобы благотворить зябнущей, нагой и голодной нищете, которая находит тропинку в эти монастырские стены. Какое наслаждение в милосердии к страждущим человечества, неистощимое наслаждение! И, наконец, главное, -- вера, утешение религии, ничем не развлекаемых размышлений о величии Божества, о ничтожестве и суете всего земного. Посмотрите, князь, -- поднимаясь на красных каблучках и грациозно протягивая ручку к окну, продолжала Нелидова, -- посмотрите, на той стороне Невы -- тихое пристанище. Там, в тени плакучих берез, я найду последнее убежище, так близко от родного монастыря, где я была так счастлива, так бесконечно счастлива!..
Князь посмотрел в направлении, в котором простирала ручку Екатерина Ивановна, и на другом, Охтенском берегу, с большим неудовольствием увидел между кудрявыми березами мелькающие кресты кладбища.
"Бриллиантовый" князь, преданный тленным прелестям красоты рисованной и красоты живой, честолюбию и утонченностям стола, терпеть не мог напоминаний о смертном часе.
Он не сказал ни слова, только крякнул и понюхал табаку из драгоценной табакерки, которую держал в руках.
Лукавый блеск мелькнул в умных глазах миниатюрной фаворитки, но сейчас же погас.
Она опустилась опять в кресло, безнадежно бросив ручки на пестренькое свое платьице.
-- Мне не должно его видеть, нет, не должно! -- по-детски складывая плаксиво губки, прошептала она. -- Его счастье будет всегда одним из предметов самых горячих моих молитв. Но это все, чем я могу и хочу ему содействовать.