Желая видеть великого писателя земли русской, я обратился к Н. И. Стороженку, который принял меня в Румянцевском музее1, за столиком, в светлом пространстве между тремя стенами полок, образующими как бы небольшой кабинет чтимого ученого в длинной библиотечной комнате.
Книжные сокровища кругом, дальше зал с офортами и портретами и полный приветливости и благодушия Николай Ильич -- все слилось в теплое и гармоничное впечатление. Тишина, труд, мысль, созерцание... после петербургского мелькания и неврастенического маразма.
Я просил Ник. И. дать мне записку или карточку с несколькими строками.
-- Этого не нужно. Граф совершенно доступен. По крайней мере я уже так многих направлял к нему. Ступайте просто. Но чтобы дать Льву Николаевичу отдохнуть после обеда, приезжайте в половине восьмого. Я так и сделал.
Узкий переулок с постройками провинциального типа, несколькими заводскими зданиями, где днем жужжание и гул, также и старый барский дом в глубине двора -- все это мне было хорошо известно.
Признаюсь в смешном поступке. Года три назад, будучи в Москве, я тоже думал посетить графа, долго ходил по Хамовническому переулку, да так и не решился его тревожить. Представлялось, сколько "интервьюеров" всех стран и всевозможных праздношатающихся одолевают визитами великого человека. А потом мне лично всегда страшно увидеть во всех условиях материальной обыденности того, кто до сих пор являлся только, как дух, в своих свободных творениях, с кем в общении был только "в духе и истине".
Но вот я и в зале заветного домика, который очевидно черезвычайно поместителен. Это большая комната -- типичного старо-барского, московского колорита. По лестнице раздались шаги, и вот он сам, Лев Николаевич, в халате, невысокий ростом, седой и... волшебный. Я иным словом не могу выразить первого впечатления.
Ни один из портретов графа Льва Николаевича не похож на него.
Портреты -- я говорю, конечно, о старческих изображениях Льва Николаевича -- не передают главного -- светлой и мощной жизни, которая льется от всей личности его. Не передают портреты и взгляда, как бы проницающего вас до сокровеннейших глубин, -- главного дара из многих, которыми наделен этот удивительный человек. Если же и передают, то все же взгляд на портретах только скорбно суров и теряет прямо волшебное очарование, которое манит исповедаться пред ним, раскрыть пред ним сердце и застарелые боли его. Свет в лице, приветливость в манерах и речи, чуждая тени учительства, заставили меня, едва я увидал графа, про себя воскликнуть: "Боже, да какой же он славный, какой милый, какой светлый!"
Здоровье графа восстановилось. Утром того дня, когда я был у него, ему, правда, нездоровилось. Он чувствует себя бодрее к вечеру.