-- Что кабы мне они достались!
И недобрая мысль шевельнулась в его голове: никто на него не смотрел: он мог их украсть. А ну, как кто обернётся и увидит!.. Но все были заняты попугаем, а часы и золотая цепочка так красиво блестели на солнце! Сергей протянул к ним руку... но ему стало страшно, и рука его невольно опустилась. Мало ли какие грехи за ним водились, но на чужое добро ещё он никогда не корыстовался. "Нет, -- подумал он, -- не возьму, вором назовут". Однако он не отходил от горки и не спускал глаз с часов. Сердце его сильно билось, возгласы и смех детей, стоящих в нескольких шагах, долетали до него как будто издалека, но мерно и отчётливо раздавался в его ушах слабый часовой тик-тик; а солнечные лучи играли всё краше и краше на часовой цепочке. "Вором назовут", -- повторял Сергей как будто сквозь сон, а между тем искушение всё сильней и сильней его одолевало. Он протянул опять руку к горке... "А ну, как обернутся, да увидят", -- мелькнуло у него в голове; и он оглянулся: Марья Николаевна и дети стояли к нему спиной и потешались попугаем. Сергей не вытерпел, он схватил часы и золотую цепочку, на которой они висели, и сунул их за пазуху.
Потом он подкрался к детям, и, чтобы скрыть свое смущение, стал повторять в свою очередь: "Попушка! Попушка!". Но голос его немного дрожал, и сердце было не на месте. Ему хотелось поскорей вернуться домой, и он вздохнул свободно лишь тогда, когда Марья Николаевна простилась с детьми, и они спустились все вместе с лестницы и выбежали на улицу.
II.
Вечером Марья Николаевна хотела завести свои часы и была крайне удивлена, что они исчезли с горки. Напрасно искала она их, с помощью горничной, во всех комнатах, смотрела на столах, выдвигала ящики; часы не нашлись. Марья Николаевна помнила, что накануне, собираясь к заутрене, она их завела и положила на горку; их, очевидно, украли, -- но кто был вор?
Между тем, Сергей вернулся домой и пошёл прямо в сарай. Там он вынул часики из-за пазухи, открывал их и закрывал, подносил к уху и долго смотрел, как чёрные стрелки двигались по белому кругу.
Налюбовавшись часами, он стал обдумывать, куда бы их спрятать, так чтоб никто их не нашёл. Он отыскал около сарая кувшин с отбитым горлом, положил в него часы, прикрыл их соломой и зарыл кувшин в землю. Потом он положил над ним камень, чтоб обозначить место, где скрыл покражу; он думал, весело работая, как он будет приходить украдкою в сарай, когда отец занят в кузнице, а мать по хозяйству, отроет свой клад и полюбуется им вдоволь. Стыд и страх и совесть -- всё вдруг заглохло в его душе. Он вышел бодро на улицу и стал играть в бабки с другими ребятишками, как будто ни в чём не бывало.
Однако по деревне разошёлся слух о пропаже часов. Прислуга Марьи Николаевны не сомневалась, что их украл кто-нибудь из ребятишек. Марья Николаевна сама об этом догадывалась, и ей стало очень грустно. Она любила своих учеников, хлопотала о том, чтоб из них вышли честные люди, и она дорого бы дала, чтоб узнать, кто из них не стоил ни её попечений, ни ласки.
-- Что, матушка барыня, уж не Паранька ли такую штуку смастерила? -- сказала старая её горничная, Алёна Филипповна.
-- Нет! Не может быть, чтоб Параня, -- отвечала Марья Николаевна. -- Она шаловлива, а честная девочка.