Оставив ненавистный супружеский кров, она устроилась с Женей на новой квартире и охотно помирилась с её небогатою обстановкой. Сёстры получали около трёх тысяч годового дохода. Бельская выучилась шить платья и шляпки, чтобы наряжать Женю, а на сбережённые деньги дать ей возможность продолжать уроки. И Женя занималась, но с некоторых пор занималась с насильственным рвением, которым заглушала в себе тоску молодости -- желание жить.
В Марье Михайловне была та внешняя сухость, которая встречается так часто в женщинах, оставшихся, вопреки чувству, верными своим обязанностям. Она нравилась немногим, и то не с первого взгляда. Вся её душевная нежность сосредоточилась на сестре, а прошедшее состояло для неё из девичьих воспоминаний. Встреча с Фетом, старая песнь на неё сильно подействовала: пред ней воскресли тени прошедшего, и наперекор принятым привычкам, она была занята не Женей, а исключительно собой. Раздевшись наскоро, она села на кровать и нагнулась лицом к подушке.
-- Боже мой! -- сказала она, приподымаясь вдруг. -- Кажется, всё в тебе вымерло. Нет! Бьётся в душе живчик, которого не заморишь. А стоит только разбередить сердце, с ним не скоро справишься...
Настало молчание. Женя села на скамеечку у ног сестры. Не о прошедшем думала она. У ней не было прошедшего. Ей хотелось поговорить о протекшем вечере.
-- Ну, полно, Маша, -- сказала она, -- ты хоть взгляни на меня. Знаешь ли, что ты была несносна у Кедровых?.. Должно быть, тебя все возненавидели.
-- Ах! что за фигуры! -- воскликнула Марья Михайловна. - Если бы не Фет и не старик Кедров, я бы подумала, что мы попали в западню, chez des coupeurs de bourses. Какова дама в палевом платье?.. Я боялась, что она меня запачкает. А сама хозяйка?.. Эти мещанские приёмы и в особенности нахальство...
-- Неужели, -- перебила Женя, -- никто из гостей тебе не показался хоть приличным?
Этот вопрос обратил всё внимание Марьи Михайловны на сестру.
-- Кажется, за тобой ухаживал Гальянов? -- спросила она.
-- А что? и он тебе не понравился?